ВОЙНА 1941–1945 ГГ. ГЛАЗАМИ МАЛЬЧИШКИ. ИЗ «ВОСПОМИНАНИЙ» КАРПА ВАДИМА АНАТОЛЬЕВИЧА. ЧАСТЬ 2

Карп Вадим Анатольевич
Статья для сайта «Отвага» написана в декабре 2012 года

<<< См. первую часть

 

Первая встреча с немцами

 

В крайнем к железнодорожному переезду доме на улице Новый быт была служебная квартира доктора Цлава, окулиста. Отец его знал. Квартира, конечно, была взломана и разграблена. Ничего в ней не было, кроме пары табуреток, расшатанного стола и трёх металлических кроватей без матрацев. На кухне – печка с плитой, в комнатах – кровати, окна все выбиты, двери сломаны. Мы затащили в квартиру свои пожитки, кое-как застелили кровати, предварительно положив на них доски. Отец, по наивности, хотел даже уложить в кровати бабушку и маму и сказать, если придут немцы, что они больны тифом. Немцы, мол, испугаются и уйдут. Наивная душа! Он даже не предполагал, что в таких случаях немцы могли поступить просто: закрыть дом и сжечь его вместе с заразными больными.

Через некоторое время немцы к нам зашли. Они были без видимого оружия. Человека 4 или 5. Это была первая встреча с немцами. Мы были все на ногах. Стояли, дрожа от страха. Бабушка истово молилась, осеняя себя крестным знамением. Немцы о чём-то поговорили между собой, поухмылялись, радуясь, видимо, нашему трепету и страху. Потом мы поняли, что это были просто мародёры. Одни из них прошли в комнату, увидели жалко застеленные кровати, поняли, что поживиться здесь нечем. Один взял табуретку, поставил её к печке, залез на табуретку и рукой пошарил наверху. И, о счастье! Достал луковицу. Загоготал весело, опустил эту луковицу в карман, и компания, весело смеясь и переговариваясь, удалилась. Мы с облегчением вздохнули. По-моему, мы в то время не испытывали к немцам ненависти, а только страх. Ненависть появляется тогда, когда есть хоть чуточку силы, а мы были абсолютно подавлены, бессильны.

Позже отец отыскал в каком-то уголке в квартире целый набор оптических линз для подбора очков. Ведь хозяин квартиры был доктором-окулистом. Помню чёрный чемоданчик, очень похожий на современный «дипломат», внутри которого в гнёздышках, покрытых красной тканью, рядами торчали линзочки. Через некоторое время отец отдал этот набор начальнику больницы Лихачёву Александру Ильичу. А.И. Лихачёв возглавлял железнодорожную больницу станции Орша и эвакуировался последним поездом. Этот поезд был захвачен немцами в районе станции Ярцево, и Лихачёву с женой пришлось возвратиться в Оршу. Он опять возглавил больницу, точнее, то, что от неё осталось. Больничный комплекс немцы забрали под свой госпиталь, выбросив оттуда больных. Оставшийся медперсонал кое-как разместил гражданских больных и раненых в бараке. В этой больнице отец начнёт работать через несколько дней.

 

Жизнь в квартире на улице Новый быт

 

Мы ненадолго задержались в квартире Цлава. Она была мало пригодна для жилья, особенно в зимнее время, так как была полностью разграблена и разломана. На этой же улице Новый быт, чуть дальше были двухэтажные деревянные дома, в каждом по нескольку квартир. В одном из таких домов была брошенная квартира товарища отца. Она тоже была разграблена, но не так сильно. Сохранилась кое-какая мебель: несколько стульев, пара столов. Железные кровати. Мы быстренько переселились в эту квартиру, полагая, что если хозяин вернётся, то не выгонит нас. Не знаю, кем хозяин был по специальности, но он был художником-любителем. В квартире обнаружился фанерный самодельный ящичек-чемоданчик, в котором лежали разноцветные тюбики масляных красок и кисти. Для меня составило огромное удовольствие пустить их в дело. Рисовать я не умел, но мазать красками, что попало, получалось. Начали приводить квартиру в жилой вид и обнаружили любительский ламповый радиоприёмник. Через несколько месяцев этот радиоприёмник едва не станет поводом для ареста отца.

На этой улице было около десятка таких деревянных типовых двухэтажных домов и несколько кирпичных (они сохранились до сих пор). Из кирпичных домов немцы оставшихся жильцов выгнали и поселились сами. Кирпичные дома они считали более безопасными при бомбёжках и обстрелах. В деревянных домах разрешали жить. Погорельцы и жители кирпичных домов быстро заселили пустующие квартиры.

В новом обиталище нас разыскала наша бывшая квартирантка – учительница русского языка. Она была активной комсомолкой, работала в той же школе, где и мама. Школа №37 почему-то называлась «сталинской». Может быть потому, что построили её во время так называемой «культурной революции» в начале 30-х годов, когда поголовно всех обучали грамоте. Это было двухэтажное кирпичное здание с довольно просторными классами, огромными окнами. После освобождения Орши я тоже учился в этой школе с четвёртого по десятый класс. Немцы выбросили из школы всю мебель, парты разломали и сожгли. В здании устроили госпиталь.

Упомянул я о квартирантке (не помню, как её звали) ещё потому, что благодаря ей, я познакомился ещё в довоенные годы с хорошим моим другом Генкой Лизунковым. Дружили мы до войны, во время войны, а после войны учились в одном классе. Она нас познакомила, так как дружила со старшим братом Генки. У Лизунковых я научился играть в шахматы. У них был просторный деревянный дом в ухоженном саду. Отец Генки был мастер на все руки. До сих пор помню, как мы с Генкой, наигравшись, устав, получали от его матери по здоровому куску очень ароматного самоиспечёного хлеба, по куску хрустящего, тающего во рту сала и пучку перьев зелёного лука. Мы забирались на плоскую крышу сарая и с превеликим удовольствием поглощали эту еду. И сейчас, иногда, я беру кусок чёрного хлеба (далеко не такого пахучего), кусочек сала (далеко не такого хрустящего, тающего во рту), хилые перья зелёного лука и ем с удовольствием, вспоминая те счастливые беззаботные детские годы.

После короткой встречи наша квартирантка навсегда исчезла из нашей жизни. Зная её энергичность, патриотизм, думаю, она не была пассивным звеном в цепи военных событий. А Гена Лизунков трагически погиб уже после окончания школы: утонул, когда хотел переплыть Днепр.

Вскоре в посёлке появилось много немцев. Приехали на автомашинах, принялись приводить в порядок, восстанавливать эмблемы, которые до этого были закрашены. Как выяснилось, они приехали из Франции. Расселились они в квартирах, потеснив жильцов (жильцов не выгоняли), нас не трогали. Вскоре они уехали.

Один эпизод, о котором стоит рассказать. Был у меня один советский рубль. Хотя на рынке ещё можно было что-то купить за советские деньги, но бумажка в 1 руб. никакой ценности не представляла. Не помню, каким образом, но один немец увидел у меня этот рубль и на пальцах показал, что предлагает обменять его на бумажку в 1 марку. Немцы на оккупированной территории ввели так называемые оккупационные марки, которые отличались от настоящих немецких марок.

Обмен состоялся. Придя домой, я похвалился отцу. Как он стал меня ругать!!! Как я посмел обменять советские деньги на какую-то бумажку! Дело чуть было не дошло до того, чтобы я разыскал этого немца и потребовал деньги обратно. Много позже я понял, что это был у отца нервный срыв. Ведь в последние дни нам пришлось столько пережить! Бомбёжки, обстрелы, пожар, в котором сгорело всё наше имущество и дом… Впереди – полная неопределённость, что с нами будет. Всё это из-за немцев. А тут ещё сын вступает в какие-то сделки с захватчиками…

Отец сразу же, как только мы определились с жильём, стал разыскивать сослуживцев, медработников, оставшихся в Орше по тем или иным причинам.

 

Больница

 

Из железнодорожной больницы немцы всех больных и раненых выбросили и устроили там свой госпиталь. Оставшийся медперсонал больницы кое-как разместил часть больных в бараке, в котором раньше жили рабочие и, в меру сил, оказывал им помощь. Отец присоединился к этим медработникам. Он стал заведовать аптекой, так как фармацевтов среди медперсонала не было. Фельдшер по образованию (он окончил Московскую Военно-Фельдшерскую школу в 1914 году и 1 августа этого года, когда началась Первая Мировая война, был направлен на фронт), он когда-то работал в аптеке. Поэтому к работе отец приступил со знанием дела. Теперь нужно было не только готовить лекарства больным, но и добывать их всеми возможными способами.

Вскоре в Оршу вернулся бывший начальник железнодорожной больницы Александр Ильич Лихачёв (ему мы с отцом отвозили в больницу радиоприёмник, надеясь узнать хоть какие-нибудь новости). Он возглавил больницу, разместившуюся в бараке. Лихачёв был хирург от Бога. Авторитет его был очень высок. Очень хорошие товарищеские отношения сохранялись у отца с Лихачёвым вплоть до его ухода на пенсию в начале 50-х годов.

Надо сказать несколько слов о том, что теперь представляла собой больница. Барак – это длинное одноэтажное здание, деревянный каркас которого обшит досками, между которыми засыпан угольный шлак. Сквозной узкий коридор, с одной и другой стороны которого находятся двери в небольшие комнаты. Такие помещения были малопригодны для больницы, но другого помещения не было.

В больнице было много покалеченных детей. Отец специально поводил меня по комнатам, где лежали дети, не только пострадавшие от бомбёжек, но в большей части подорвавшиеся на боеприпасах, неумело с ними обращаясь. Дети лежали без рук, ног, глаз, забинтованные и несчастные. Отец посоветовал мне отдать им какую-нибудь детскую книжечку. А книжечек у меня было всего 2-3 штуки, найденных в разграбленной квартире. Книжка с удовольствием была принята ребятами. Отец эту экскурсию для меня сделал для того, чтобы я усвоил, к чему приводят игры с боеприпасами. А их кругом можно было найти сколько угодно. Тем более что поисками их интенсивно занимались оравы пацанов. Я этот жестокий урок усвоил. Дальше пороха разных видов – мешочки из артиллерийских гильз, трубчатый и пластинчатый, тоже из гильз, высыпанный из патронов, патроны от винтовок и от пистолетов русские, немецкие, бельгийские и ещё чёрт знает какие, были вожделенной добычей, и использовались в разных вариантах. Но снаряды и бомбы, поджариваемые на кострах, гранаты, запалы к ним, детонаторы с бикфордовым шнуром, ракеты и пр., я избегал. Не погиб и не покалечился. А многие мои товарищи лишились жизни или стали калеками.

 

В первые месяцы оккупации

 

У меня появились новые товарищи. Играли в незатейливые игры. Прежние – лапта, чижик, прятки, «военные баталии» – забылись.

Мы шныряли по окрестностям. Копались на взорванных постах автоцентрализации: там можно было раскопать всевозможные реле с пружинками, штепселя, цветные провода, кабели в свинцовой оболочке (из них получались отличные пули для рогаток) и прочие интересные вещи. Из железнодорожного клуба немцы выбросили в окно все библиотечные книги. В этой груде книг копались дети, выискивая что-либо интересное. В этой куче Митя Бреер нашёл большую толстую книгу «Артиллерия». Это было учебное пособие, но в ней было и много рассказов об образцах оружия, о реальных боевых событиях. С удовольствием читал (что мог) в этой книге и рассматривал многочисленные рисунки и фотографии.

Опишу два эпизода, очень характерных для мальчишек той поры.

Произошло это примерно через месяц-два после того, как немцы захватили Оршу. Группа мальчишек, и я в том числе, лазали в каких-то разрушенных сараях рядом с железной дорогой. В сараях валялись обломки электроприборов, механические устройства с шестерёнками и много других интересных, но непонятных вещей. Одно из них можно было раскрутить ручкой до бешеной скорости, и тогда это устройство начинало издавать воющий звук, похожий на сирену. Мы были увлечены исследованием найденных предметов, как вдруг, откуда ни возьмись, выскакивает немец с пистолетом в руке, направленном в нашу сторону.

Мы – врассыпную. Немец кричит: «Хальт!» и ругается. Мы замерли, как вкопанные. Старший из нас парнишка лет 14 поднял руки вверх и начал немцу объяснять дрожащим голосом, что мы только играли здесь. Немец, конечно, ничего не понял, но увидел, что перед ним малолетние пацаны, махнул рукой с пистолетом, чтобы мы убирались. Повторять нам ничего не было нужно.

У меня произошла ещё одна опасная встреча с немцем. Первоначально кирпичное здание «Района» (в настоящее время в этом здании располагается железнодорожная поликлиника) использовалось немцами в качестве временной ночлежки. Приезжали немцы, спали в комнатах на соломе и сене и уезжали. Между приездами – отъездами мог пройти и день, и два. Мальчишки рассказали мне, что после отъезда немцев в соломе можно найти очень интересные и полезные вещи, демонстрируя зажигалку, ножичек, пачку с несколькими сигаретами. Как-то отважился и я попытать счастья. Не успел я проверить вторую комнату, как в дверях появился немец. Гаркнул что-то по-немецки, взял меня за шкирку, подвёл к лестнице и пинком спустил вниз. Убегал я, не чувствуя под собой ног и боли многочисленных синяков. Немец, наверное, сам занимался тем же, чем и я.

Плохо помню, что мы ели. Но пока не голодали. Немного продуктов удалось сохранить от пожара. Своими овощами делились родственники, у которых уцелели дома и огороды. Они дали нам кое-что из посуды и одежды. Через несколько дней после пожара добрались по горячим углям, бросив на них толстые доски, до наших печей. Посуда, самовары, чайники, утюги сохранились. Обуглились только все деревянные ручки. Собрали кое-что из обгоревшего инструмента, в частности, раздвижной гаечный ключ-молоток моего деда машиниста Алексея Карпа. Этот ключ сохранился до сих пор. Ему больше ста лет. До сих пор он используется в хозяйственных делах на даче.

Немцы вывешивали угрожающие объявления и приказы. Слово «расстрел» повторялось в них чуть ли не чаще других. Оставшимся в Орше евреям приказали нашить на одежду жёлтые звёзды Давида. Общаться с ними запрещалось. Они сидели по домам и старались на улицу не высовываться. В гетто их согнали только осенью, заставляли работать, расчищать завалы, а потом, говорят, всех расстреляли у еврейского кладбища (мы проходим мимо него, когда идём навещать могилы отца, мамы, тёти и бабушки).

На станции и в городе создавались фотографии, заведения по ремонту обуви, пошиву одежды, слесарные мастерские по ремонту всякой бытовой мелочи. Инициативные люди искали пути выживания. Невдалеке от нас возникла кузница. Приспособили под неё какой-то павильон, раньше служивший закусочной. Сняли деревянный пол. Установили наковальню, сложили горн с мехом для подачи воздуха и приступили к работе. Ремонтировали телеги для населения, ковали лошадей, делали подковы, гвозди, обручи для бочек и многое другое, нужное в хозяйстве. В магазинах ничего купить было нельзя: магазинов просто не было. Я из этой кузни не вылезал. Вид кузницы, всё, что там происходило, меня завораживало. Мне доверяли качать мех, подавать иногда инструмент. Наблюдать, как ловко работают кузнецы, было для меня высшим удовольствием. Наверное, во мне играли гены, доставшиеся мне от прадеда кузнеца Игната Карпа.

Немцы признали больницу. Начальником назначили И.А.Лихачёва. Он был очень популярен среди населения. В 1942 году немцы наградили его какой-то медалью, предназначенной для оккупированных областей. Эта медаль ему икнулась, когда немцев прогнали. Сняли с должности начальника больницы, всячески притесняли. Только благодаря своему мастерству и авторитету у населения он проработал до пенсии (в 50-х гг. он умер).

Немцы разрешали использовать советские медикаменты, перевязочный материал, который они по-хозяйски подобрали. Сами ими не пользовались, так как боялись, что они отравлены. Но давали понемногу больнице, заставляя им кланяться. Отцу приходилось (он стал заведовать аптекой в больнице) покупать на рынке яйца, кур и пр., ехать в немецкий госпиталь (в больнице появилась своя лошадь с фаэтоном) и выпрашивать лекарства. Конечно, для больницы, где была масса раненых и больных (только гражданских; ни немцев, ни наших военнопленных в больнице не было), этих лекарств было мало. Больные питались сами, хотя при больнице была кухонька. Но что там можно было приготовить при фактическом отсутствии продуктов? Немцам гражданская больница была нужна, так как это было место, где в случае эпидемии, можно было сосредоточить больных. Да и раненых было много. Наверное, персоналу больницы платили за работу какие-то деньги оккупационными марками. На них можно было на рынке что-то купить.

Всем приказано было зарегистрироваться, а трудоспособным – работать. Тётя устроилась уборщицей в своей бывшей бухгалтерской конторе, где теперь было место жительства немецких машинистов. Кое-что из продуктов она приносила домой, хлеб, например. Хлеб коренным образом отличался от нашего. Это был невзрачный на вид хлеб со специфическим немецким запахом (что-то в него добавляли). Чтобы хлеб не пригорел при выпечке, на дно форм сыпали что-то, похожее на мелкие берёзовые опилки. Тем не менее, это был хлеб!

Огромные проблемы были с водой. Водопровод был разрушен. Грунтовые колодцы находились за тридевять земель от нас. Принести воду в вёдрах было сложно. Не всегда в колодцах хватало воды, стояли очереди. Но как-то выкручивались и с едой, и с водой.

Воздушных налётов не было. Фронт ушёл далеко за Смоленск.

 

Школа в оккупации

 

Подошла осень. В сентябре некоторые учителя (в том числе и мама) собрались в городском парке между станцией и городом Орша (см. фото 1-7 этой статьи, часть 1) – и решали, как бы обучать детей. Решили обратиться к немецким властям. Они разрешили организовать младшие классы (1-4). Выделили помещение (комнату) в старом деревянном пустующем доме. Немцы назначили директором школы мужчину (не знаю, был ли он учителем). Во второй класс, где я пытался продолжить учёбу, собралось детей человек 10–15. Сидели за разными столами на длинных скамейках. Над доской повесили портрет Гитлера. Занятия продолжались месяца 1,5–2. Советскими учебниками пользоваться было нельзя. Писать, особенно погорельцам, было не на чем и нечем. После того, как директор школы ударил мальчишку за какой-то проступок резиновой дубинкой (немцы выдали ему такой воспитательный предмет) – это произошло на глазах у мамы – моё посещение школы сразу же закончилось.

Мама тоже прекратила посещать школу, но позже. За работу в «немецкой» школе её потом всю трудовую жизнь попрекали и ставили в вину за этот «непатриотический» поступок. У учителей душа болела, что дети не учатся. Они выполняли свой долг, как могли в сложившихся обстоятельствах. Ведь русские и белорусские буквы и общепринятые цифры на оккупированной территории не стали фашистскими. В послевоенные годы (по-моему, в конце 40-х гг.) Совмин СССР принял постановление, по которому работники основных профессий (в т.ч. учителя), имеющие большой стаж работы, награждались Государственными орденами. Под эту категорию попадала и мама. Она начала учительствовать в 1910 году. Её за большой стаж работы могли наградить орденом. Документы о награждении забраковали в первых же инстанциях из-за её «сотрудничества с немцами». Наградили только значком «Ударнику Сталинского призыва» (удостоверение и значок есть в нашем семейном архиве). Мама была очень расстроена и обижена. Всю свою трудовую жизнь она учила детей читать, писать и считать.

Приближалась зима. Наступила холодная осень. На нашей улице сгорел один двухэтажный деревянный дом, потом – второй. Всего их было около десятка. Немцы в них не жили, так как в случае опасности прыгать со второго этажа была высоковато. Были ли это поджоги или неосторожность – не знаю. Замёрзли лужи и болото. Появилось у нас новое развлечение: кататься на льду. На сгоревшем складе нашли мы водопроводные трубы. Согнули их пополам, а потом ещё раз. Получились салазки. Какая это была замечательная конструкция! Можно было, держась за дугу руками, разогнаться, стать на нижние концы труб и стремительно катиться по льду, а позже и по утоптанному снегу, и по дороге. Скольжение было отличное, скорость – отменная, удовольствие – высшее. Эти салазки назывались у нас «козой». Обладатели их были счастливчики. Катались мы на этих «козах» целыми днями. Я тоже был владельцем «козы».

Больница из бараков переехала в большой одноэтажный дом на ул. Молокова, который уцелел и находился недалеко от границы, где остановился пожар 14 июля.

 

Дом на улице Молокова

 

Отец нашёл и нам новое жильё поближе к больнице. Это был добротный бревенчатый дом, состоящий из двух половин (двух квартир) с отдельными входами. Во дворе – сарай с остатками дров, торфа и кучей мелкого каменного угля. Небольшой огород и сад, палисадник и здоровые плотные ворота во двор. Бывший хозяин дома имел лошадь.

Квартира была еврейской, разграблена начисто. Поломанные двери, выбитые окна. Но полы и русская печь – целы. В доме было 2 спальни, зал, кухня, большая тёмная (без окон) прихожая, через которую можно было попасть на чердак дома и во двор. То, что хозяева вернутся, было мало шансов. В крайнем случае, возможно, разместились бы вместе. Во время войны люди часто понимали друг друга, помогали, чем могли. Во второй аналогичной половине дома жила работница больницы с сыном, которому было лет 16-17. Через некоторое время на этой половине дома стал жить в 2-х комнатах немецкий офицер с адъютантом. Адъютант был словаком, хорошо к нам относился, здоровался, улыбался.

Мы переехали, стали обустраиваться. Как только заделали окна, где стеклом, где фанерой, натопили печку, принялись строить убежище. В дальнем углу сада-огорода начали копать два отдельных убежища: одно для бабушки и тёти, другое – для нас троих. Находиться в них мы должны были раздельно. В случае если бы взрывом засыпало один окоп, был шанс, что уцелеет другой. Уцелевшие смогут откопать других и либо спасти, либо похоронить. Вот так тогда рассуждали. И не только мы. Убежища прикрыли досками, присыпали землёй. В нашем убежище поставили дощатую дверь, какую-то маленькую железную печурку, найденную на пожарищах. В нём можно было двоим лежать, скорчившись, троим сидеть, прижавшись друг к другу. Войти в убежище можно было в полусогнутом положении.

Несколько слов о наших детских играх и забавах. Обживаясь на новом месте, я обзавёлся новыми товарищами, но старых не забывал.

Больше всего общался с Генкой Русецким, который жил недалеко от нас с отцом и матерью в одной половине дома (вторая половина была разбита бомбой). Основное время (до того, как выпал снег) мы проводили на пепелищах. А в округе их было несметное количество. Многие печи ещё стояли на пепелищах. Мы подходили к такой печи, обследовали её и начинали выдирать из-под неё кирпичи до тех пор, пока печь не рушилась в нужном нам направлении. Сложность этой затеи состояла в том, чтобы не попасть под рушившуюся печь, когда вытаскивались последние кирпичи. Из обгорелого железа старых сгоревших кроватей, вёдер, тазов и корыт сооружались крепости. Несколько человек занимали оборону в одной крепости, несколько – в другой на соседнем пепелище и начинали друг друга «обстреливать» камнями. Цель состояла в том, чтобы постараться разбить укрепление противника (сбить какое-нибудь ведро или таз), а ещё лучше заехать камнем в противника. Дико? Да. Но это была наша игра, которая могла продолжаться целый световой день.

Шлялись по развалинам зданий, по пепелищам, отыскивая интересное и полезное. Но найти что-либо стоящее редко удавалось. Все посты автоматического управления железной дорогой (стрелками, семафорами, светофорами) были взорваны и на станции Орша-Центральная, и на станции Орша-Западная, и на станции Орша-Восточная. В своё время очень дорогое оборудование этих пунктов было закуплено в Швеции. Установка этого оборудования на станции Орша в несколько раз повысила её пропускную способность. В довоенное время это делало Оршу ещё более важным железнодорожным узлом. А теперь всё это лежало в кирпичных обломках. Мы частенько копались в развалинах, отыскивая для игр то реле с целой катушкой симпатичного провода, то какие-нибудь электродетали, то свинцовые кабели, которые рубились на кусочки и использовались для стрельбы из рогаток. Наверно с тех пор во мне закрепился какой-то ген, который и сейчас не позволяет равнодушно пройти мимо свалки: ведь там может оказаться столько полезных вещей! Поддерживал дружбу с Генкой Лизунковым, Митей Бреером. Дом Брееров сгорел со всеми вещами. Их семья бедствовала, хотя они зарегистрировались как немцы. В 1942 году они уехали в Германию, а после войны, я слышал от бывших соседей, были за это сосланы в Сибирь. Что стало с моим лучшим товарищем той поры Митей Бреером – не знаю.

Началась зима, такая же снежная и холодная, как предыдущая. Немцев турнули от Москвы. Фронт установился у Смоленска. Настроение немцев заметно изменилось. Часто можно было увидеть злые, хмурые морды. Появилось много раненых немцев. Они почему-то часто ходили в госпиталь, который теперь размещался в «Районе», а из него в город по нашей улице. Я заметил, что у многих раненых была забинтована левая рука. Сказал отцу. Он загадку разгадал просто: это «самострелы». Они сами стреляют себе в левую руку, просят это сделать товарищей или стараются повредить руку. Левая рука имеет значительно меньшую ценность, чем жизнь. Получил ранение – отправят в тыл. Есть шанс остаться в живых.

 

Ночные бомбардировки

 

Начались ночные бомбардировки. Почти каждую ночь. Только ляжешь спать, начинают стрелять зенитки. Вскакиваем (спали, не раздеваясь) и бежим в убежище, до которого было метров 20–30. Долго на морозе в окопе не посидишь. Стрельба прекратилась, значит, налёт окончился, можно возвращаться в тёплый дом. Через час-два – новый налёт, опять вскакиваем – и в убежище. Так могло повторяться несколько раз за ночь. Это были беспокоящие бомбёжки, не дававшие немцам спокойно отдыхать и нам в том числе. Утверждаю, что это очень изматывает человека до тех пор, пока он, обессилев, засыпает, не обращая внимания на бомбёжку, но зато становится более уязвимым. Печурка в нашем убежище мало помогала. Топили её торфом. От него был такой угар, что можно было заснуть и не проснуться. Тяжёлый торфяной дым скапливался внизу, тяга была плохой, поэтому после топки нужно было обязательно проветрить убежище, а значит выпустить накопившееся тепло.

Было два основных вида бомбёжек, которые чередовались. Лёгкие бипланы типа У-2 (ПО-2), подлетая к Орше в одиночку или небольшими группами, выключали моторы и бесшумно планировали к станции Орша, выбирая цели. А это были объекты на железной дороге, кирпичные здания посёлка (там наверняка были немцы) и здания из белого силикатного кирпича, очень хорошо видные ночью при луне. Маленькая светящаяся щёлочка в плохо занавешенном окне тоже была целью. После сбрасывания бомбы самолёт включал двигатель, взмывал вверх, уходил из-под обстрела зенитных скорострельных орудий, которые, опомнившись, палили в сторону ревущего самолёта. Самолёт набирал высоту, чтобы издали опять спланировать, молча, на цель.

Бомбовая нагрузка этого самолёта могла составлять до 350 кг. Максимальная скорость до 150 км в час. Бомбометание осуществлялось с предельно малых высот, поэтому точность поражения целей была высокой. Например, бомба попала в здание «Район», где был немецкий госпиталь, вызвав большую панику. В клубе железнодорожников, который немцы использовали для показа кинофильмов офицерам и солдатам, бомба угодила прямо в кинозал во время киносеанса. Было много убитых и раненых. Во время такой бомбёжки небольшая бомба упала рядом с домом наших родственников Туминских, разрушив дом. Под обломками дома оказались тётя Женя и её два сына. К счастью, они отделались небольшими травмами. У них было плохо занавешено окно, а в комнате горела лампа. Лётчики, наверно, решили: если в окне виден свет, значит там бодрствуют немцы.

Если в ночном налёте участвовало несколько самолётов, то пока немцы охотились за обнаружившим себя самолётом, другие могли спокойно выбрать свои цели и сбросить бомбы. Прожектора пахали небо во всех направлениях. Плохо приходилось самолёту, если его освещал прожектор. Сотни трассирующих снарядов и пуль устремлялись к нему. Тихоходному самолёту трудно было вырваться из яркого луча прожектора. Такую картину мы с отцом наблюдали ночью, когда бомбёжка происходила вдалеке: на станциях Орша-Западная, Орша-Восточная, в городе Орша.

Посложнее обстояло дело, когда налёт осуществляли тяжёлые бомбардировщики. В тихом морозном ночном звёздном небе слышался отрывистый звук: «Ууу, у-у». Он всё нарастал, становился тяжёлым, непрерывным. Начинали стрелять зенитные пушки, так как высота полёта была большой. Включались прожектора. Самолёт подходил к цели. Я уже успевал сбегать в дом и предупредить маму, бабушку и тётю. Все бежали в убежище, и опять начиналось ожидание нарастающего свиста бомб, каждая из которых, казалось, летит в тебя, и смерти. Оглушительные взрывы бомб (приходилось сидеть с широко открытым ртом, чтобы не лопнули барабанные перепонки), колебания и дрожание земли, которая осыпалась с потолка и стен убежища, дополняли остроту ощущений. Когда самолёт приближался к станции, начинали работать все средства зенитной артиллерии немцев. А оборона была плотной. Выйти на цель самолёту не всегда удавалось. Поэтому он сбрасывал бомбы на посёлок, где придётся, и старался побыстрее удрать от огня. Если взрывы были близко от нас, то утром, вылезая из убежищ, перекрикивались с соседями: все ли живы, не засыпало ли кого. Радовались пасмурным дням, туманам, когда была не лётная погода. Можно было поспать. Немецкие самолёты тоже летали ночью. Чтобы свои не сбили, они зажигали на крыльях цветные огни. Каждый день новое сочетание, Кто-то, видно, сообщал действующий пароль нашим. Шум моторов был примерно одинаковым. Поэтому иногда самолётам удавалось добраться до цели, и только после взрывов первых бомб начиналась ожесточённая пальба. Мы с отцом наблюдали такие случаи. Летит самолёт, на крыльях у него горят цветные огоньки. Зенитки молчат. И вдруг начинают падать бомбы. О массированных налётах расскажу позже.

 

Зимние детские будни

 

Откуда-то отец достал мне коньки-«дутыши». Конечно, без ботинок. Валенок у меня не было. Все ходили в так называемых бурках, сшитых на швейной машине из материи с прослойкой ваты. Чтобы они не промокали, на них надевали самодельные калоши (бахилы), склеенные из резины от автомобильных камер. Ноги в них подмерзали. Бахилы были очень скользкие, так как на подошве ни каблуков, ни каких-нибудь насечек, рубцов не было. В такой обуви мне пришлось ходить в зимнее и осеннее (дождливое) время до зимы 1946 года, когда у меня появятся латанные-перелатанные валенки с галошами. К буркам с бахилами приходилось подвязывать коньки. В дело шли ремешки, верёвки. Перетянешь крепление – ноги быстро замёрзнут, слабо затянешь – коньки съезжают набок. Но кое-как катались. Катков, естественно, не было. В лучшем случае большая замёрзшая лужа, пруд. В основном, катались по утоптанному снегу на дорожках или по дороге. Высшим шиком было прицепиться с помощью проволочного крючка (похожего на кочергу) к каким-либо саням и ехать по дороге за ними, пока тебя не заметит возница и не отгонит кнутом. Некоторые возницы добродушно разрешали прокатиться: для лошади это не представляло никакой нагрузки.

Однажды я стоял на коньках с крючком на краю тротуара рядом с больницей, где работал отец. Я ожидал, когда лошадь с санями, стоящая недалеко впереди (видно, привезли больного), проедет мимо меня, и я попробую зацепиться за сани и прокатиться. В санях сидел возница. Ждал я долго. Лошадь стояла на пешеходной дорожке тротуара и могла выехать на дорогу, только проследовав мимо меня. Вдруг на мою беду по дороге с грохотом проехала немецкая машина. Лошадь испугалась, как сумасшедшая понеслась – и прямо на меня. Я не успел и не мог среагировать на это. Оглобля ударила меня в лицо, в область носа. Меня развернуло и бросило в сугроб. По-моему, я потерял сознание. Когда я очнулся, оглянулся – никого нет. Возница с лошадью скрылся. Прохожих нет. Дотронулся до лица, понял, что откуда-то хлещет кровь. С трудом поднялся, шатаясь, на коньках пошел к отцу в больницу. Когда вошёл в аптеку, он ахнул, тут же усадил меня на табурет, запрокинул голову, начал останавливать кровь. Оказалось, что на щеке у носа огромная ссадина, кровь хлещет из носа. Затолкал в нос вату, положил холодные компрессы на затылок и переносицу. Кое-как остановил кровь. После этого расспросил, что произошло. Сделал на нос марлевую повязку с тесёмками на затылке и в таком виде отвёл домой. Если бы я не стоял на краю дорожки, а попал бы под копыта лошади и под сани, если бы я не был таким худым и лёгким, не писал бы я эти воспоминания.

Вечерами сидели дома при керосиновой лампе. Керосин был большим дефицитом. Иногда пользовались карбидной лампой, если удавалось достать несколько кусочков карбида. Это такая лампа, где в один железный бочок кладутся несколько кусочков карбида, в другой бочок наливается вода, бочки герметично свинчиваются. Специальной регулируемой капельницей вода по капельке падает на карбид. Выделяется газ ацетилен. Через специальную горелку он поступает наружу, поджигается и горит ярким белым пламенем.

Капризная штука эта горелка. Зрение от неё очень портится. Иногда для освещения (не для чтения) пользовались плошками. Это баночка сантиметров 6 в диаметре и высотой сантиметра 2, наполнена парафином. В центре её – фитиль в металлическом держателе. Свет она даёт как свеча, в отличие от которой парафин не стекает, а остаётся в баночке. Об электрическом освещении и не мечтали.

На новой квартире появилась возможность печь хлеб. Какая это вкуснятина, самодельный хлеб, особенно если мука хорошая! Чаще всего зерно мололи сами. У кого-то из знакомых были самодельные каменные жернова. Мама договаривалась с ними, и мы шли к ним молоть зерно. На нижнем плоском камне жерновов высечены от центра к краям бороздки. На нём размещается другой камень с отверстием в центре. С помощью специальной палки-рычага верхний камень можно было вращать над нижним. Зерно жменьками засыпалось в верхнее отверстие. При вращении жернова зерно попадало между камней и растиралось в муку. Очень нудная и тяжёлая работа. Очень медленно идёт процесс перемалывания зерна. Потом полученный помол нужно было просеять, отделив отруби от муки. Это очень ловко делали бабушка или мама, перебрасывая сито между руками. У нас была небольшая кадушка («квашня») с закваской. Тесто замешивали в кадушке, после чего оно созревало, начинало бродить и подниматься. За это время жарко топили русскую печь. Когда дрова прогорали, все угли выгребали и подметали «под» печи. Из теста лепили хлеба, чем-то их поливали, смазывали. На деревянную лопату клали кленовые большие листья, на них тесто хлебца и помещали в печь, сталкивая с лопаты.

Эта деревянная лопата сохранилась. Сейчас на даче я приспособил её для расчистки дорожек от снега. Вырезана эта лопата из целого куска липы. Очень лёгкая и удобная. К сожалению, от ударов о твёрдый снег она стала скалываться. Пришлось край лопаты обить полоской железа, от чего лопата потеряла свой первоначальный вид.

Когда весь «под» печи был уставлен хлебами, закрывалась металлическая заслонка. Через несколько часов щепкой проверялась готовность хлеба: если воткнутая в хлеб щепка была сырой – выпечка продолжалась, если сухой – хлеб готов к выемке из печи. Хлеба укладывались на стол и укрывались чистой холстиной. Вокруг распространялся чудеснейший, вкуснейший аромат. Если удавалось отломать кусочек корочки и сжевать её, то это было блаженством. Но за такое деяние, будь оно замечено, могло последовать наказание. Хлеба хватало на недели две-три. К сожалению, далеко не всегда удавалось раздобыть муки или зерна. Сказывалось, что немцы изымали у крестьян всё больше продуктов, а урожай 1941 г. был либо уничтожен, либо не собран. Не скажу, что мы голодали. Приобрели кур-несушек (зимой от морозов забирали их в дом, сидели они под печкой), осенью удалось запастись картошкой и некоторыми овощами. Иногда кое-что из еды приносила тётя, что давали ей немцы-машинисты, у которых она убирала. Иногда кое-что приносил отец. Крестьяне, приезжавшие в больницу, рассчитывались за лечение с врачами и за лекарства продуктами, кто, чем и сколько мог. Кое-что покупали на рынке. Отец наладил отношения с немецкими аптекарями в двух – трёх госпиталях. За яйца, кур (только живых!), иногда сало выменивал лекарства, в том числе дефицитные (например, помню, красный стрептоцид и др.). Немцы понемногу отдавали советские медикаменты, которыми сами не пользовались. При этом и немцы, отдающие русским дефицитные лекарства, и отец сильно рисковали. Поэтому «сделки» проходили конфиденциально. Тем не менее, это однажды чуть было не привело к аресту отца.

 

Обыск

 

В один «прекрасный» день к нам пожаловали немцы с обыском. Кто-то донёс, что отец, якобы, подпольно торгует лекарствами. У немцев подпольная торговля страшно каралась, вплоть до расстрела. К счастью, отца предупредил начальник больницы Лихачёв, что им интересуется служба безопасности СД. У Лихачёва расспрашивали про отца. Отец принял меры. Лекарства, которые хранились в чемодане дома, пересмотрел. Часть оставил в чемодане, а часть дефицитных, выменянных у немцев, положил в маленький чемоданчик, вырыл узкую ямку сразу за порогом курятника, поставил туда чемоданчик с дефицитом и сверху прикрыл широкой доской. По времени это уже была весна 1942 г., потому что куры были в сарае. Пришёл немец из жандармерии с огромной железной бляхой на груди и с ним молодой немец (чех?) в качестве эксперта. Он немного говорил по-русски. Используя отдельные русские и латинские слова, а также пальцы и жесты, они с отцом кое-как объяснялись. Молодой немец переводил. Начался обыск. Мы поняли, что дело плохо. Стояли в комнате и дрожали, как осиновые листья.

Бабушка истово молилась. Немцы быстро нашли чемодан с лекарствами. Он был под кроватью. Жандарм страшно обрадовался, мол, пришли не зря. Стали перебирать лекарства. В основном, это были советские лекарства, на них немцы не обращали внимания. Добрались до бутылочек и пакетиков с немецкими надписями. Молодой эксперт равнодушно махал рукой, поясняя, что это лекарство не заслуживает внимания. Жандарм начал злиться, ругаться. В это время на пороге появился адъютант немецкого офицера, который жил за стенкой в другой половине дома. Не знаю, как он проведал про обыск. Адъютант козырнул жандарму и, стоя навытяжку, передал просьбу какого-то там оберфюрера обойтись без каких-либо насильственных действий. Об этом он рассказал нам уже после обыска. Обыск продолжался. Бабушка бухнулась на колени перед немцем. Он её оттолкнул. Она упала. Немец полез на чердак, копался там, в пыли, в каких-то поломанных старых вещах. Ничего подозрительного не нашёл. Перевернули всё в квартире. Пошли в сарай. И вдруг – о радость! В руках жандарм держит радиоприёмник, без ламп, но с радиодеталями, проводами, покрытыми толстым слоем пыли. За владение радиоприёмником и прослушивание радиопередач полагался расстрел. Этот самодельный приёмник отец нашел в квартире своего товарища, где мы жили после пожара, и забрал его. Он вынул из приёмника радиолампы, спрятал их в старый таз, сверху прикрыл сеном. В этом гнезде неслись куры, и стоял он в курятнике. Отец что-то пытался объяснить, протянул руки, взял у немца приёмник и со словами: «Киндер, киндер, игрушки» показал на меня и грохнул приёмник об землю. Поднялся столб пыли, некоторые детали отломались, но, как ни странно, это охладило пыл немца и в чём-то убедило. Он продолжил обыск. Заставил разбросать дрова, разгрести торф, разбросать кучу каменного угля – ничего подозрительного. Пошёл в курятник. Добрался до таза с радиолампами. Увидел там пару яиц (молодцы, куры, постарались!), засмеялся: «Яйки, яйки», — и вышел. При этом, когда входил и выходил, дважды наступил на широкую доску у порога, под которой в ямке стоял чемоданчик с немецкими лекарствами. Если бы их обнаружили, отцу не сносить бы головы. Обыск окончился, немцы ушли, мы молча переживали произошедшее. Нам по-крупному повезло второй раз (первый раз остались живы при обстреле «катюш»).

 

Зима 1942 года

 

Жизнь шла. Ночные налёты учащались и усиливались. Число немецких раненых, перевозимых в машинах и бредущих пешком в сторону города и обратно, заметно увеличилось. Возможно, раненые шли в сторону города на льнокомбинат, где был большой госпиталь. На станции и в городе Орша было около десятка госпиталей. Все они были переполнены. Жестокие шли бои. Было много немцев, которые с чемоданчиками шли со станции в город. В этом случае свои услуги предлагали мальчишки с одноколёсными тележками в тёплое время и с санками зимой, надеясь что-нибудь заработать. Мне категорически запрещалось заниматься этим извозом. Однажды зимой я катался возле дома на санках. Проходивший мимо немец поставил свой чемодан на мои санки, что-то сказал и показал рукой в сторону города, мол, вези. Я перепугался и начал плакать (я сразу не сообразил, куда нужно ехать, и смогу ли я оттуда вернуться). Выскочила на мой плач мама, схватила меня за руку и уволокла в дом. Немец взял свой чемодан, оставил санки и ушёл. Однажды пожилой немец подозвал меня на улице и дал половину буханки немецкого хлеба. Возможно, у него тоже были дети.

В сторону города, к фронту и в обратном направлении часто шли колонны автомашин. Зимой вечером раздавался стук в дверь. Вваливались немцы и водители автомашин (в основном чехи, словаки и пр.), давая понять, что они будут ночевать. Кое-как изъяснялись на русском и на пальцах. Ели, пили, спали, требовали горячей воды (а воду нам нужно было таскать из колодца за тридевять земель!). Спали на полу на своих вещах, одеялах. Нас из спален не выгоняли. Наши спальные принадлежности никогда не брали, так как боялись подцепить вшей и клопов. А у нас этого добра было в изобилии. Ведь бань не было. Мыла не было. Мылись кое-как в тазике или в лучшем случае – в корыте.

Так как все автомашины были дизельные, то в сильные морозы водители включали двигатель на самые малые обороты, и машина всю ночь тарахтела. В морозы послабее, они каждые несколько часов выскакивали из дома и прогревали двигатель. Ну, а если машина дохла и замерзала, то утром опять требовали горячую воду. Так происходило у каждого уцелевшего дома вдоль нашей улицы. Зима 1941 – 1942 гг. была очень суровая. Морозы доходили в отдельные дни градусов до 40. Было много снега. К самострелам добавилось много обмороженных. Чтобы удрать с фронта с минимальными потерями, солдат обнажал левую руку и обмораживал её (правая нужна будет для работы, если левую отрежут). Ноги они берегли. Гражданским показаться на улице в шубе, кожухе, валенках было очень рискованно. Моментально такую одежду могли отобрать немецкие солдаты. Далеко не у всех было тёплое обмундирование. Поэтому можно было встретить немцев в женских платках, чёрт знает, в какой обуви, в соломенных лаптях. Особенно этим отличались немцы, которые в сильный мороз ехали в автомашинах. Улыбок, задорного смеха, как было летом 1941 г., уже увидеть было невозможно. Активизировались партизаны на железнодорожном узле.

 

Партизаны

  

Многие машинисты, работники депо эвакуировались или уехали в окрестные деревни к родственникам. Последним поездом со станции Орша 13 июля 1941 года уехали несколько машинистов вместе с начальником депо К.С.Заслоновым. Они с большим трудом добрались до Москвы, так как за Смоленском немцы высадили большой десант. Они перерезали железную дорогу и автомагистраль. Обстреливали из пулемётов и миномётов всё, что двигалось. Десятки поездов с военными грузами, с эвакуированным оборудованием, оршанский бронепоезд, поезда с ранеными застряли. В эту пробку упёрся последний поезд, отправившийся из Орши 13 июля. Эти трагические события описал Е. П.Юшкевич в книге «1418 дней белорусского железнодорожника». Оршанцы отдельными группами, где пешком, где на перекладных добирались до Москвы. Некоторые вернулись в Оршу.

Группа машинистов, в которую входили К.С.Заслонов, наш родственник – Бронислав Устинович Станулис (муж моей троюродной сестры – я её называл тётя Оля) и другие добрались до Москвы. Они стали работать на московском железнодорожном узле. Через некоторое время Заслонов и пришедшие с ним оршанские машинисты написали письмо наркому транспорта Кагановичу, что хотят вернуться в Оршу и включиться в партизанскую борьбу с немцами. Это письмо после войны было выставлено в музее К.С.Заслонова на станции Орша. Согласие было получено. Группа двинулась пешком через фронт и тылы немцев. Было уже очень холодно. Многие обморозили ноги. Группа разделилась на две. Одна с К.С.Заслоновым добралась до Орши. Другая группа с больными и обмороженными, пошла в обратную сторону. Таково было решение командира К. С. Заслонова и комиссара отряда. Вторую группу возглавил Б. У. Станулис. В силу обстоятельств, эта группа задержалась в деревнях, а Станулис с несколькими оршанцами добрался всё же до Орши позже.

В 2009 году, уточняя некоторые детали моих «Воспоминаний…» В Национальном архиве Республики Беларусь мне удалось найти очень интересные подробности, связанные с созданием и действиями партизанского отряда К. С. Заслонова. Но об этом расскажу позже, потому что нужно ещё описать некоторые события, связанные с партизанами.

В Орше К.С.Заслонов явился к немцам, покаялся (он не был коммунистом) и предложил свои услуги. Его назначили начальником русских паровозных бригад. Немцы ему доверяли. Он привлёк к работе на паровозах машинистов, как пришедших с ним, так и некоторых, остававшихся в Орше. В числе их оказался наш другой родственник – дядя Шура Сикорский, мой двоюродный дядя. На паровозах с русской бригадой всегда присутствовал немец. Вскоре участились диверсии на транспорте: то взорвётся котёл паровоза (вместе с углём в топку попадали мины, замаскированные под куски угля), то замёрзнут трубопроводы на паровозе (европейские паровозы не были приспособлены к нашим морозам и за трубопроводами требовался особый уход), то стрелки зальются водой с паровоза и они замёрзнут, то колёса паровоза выйдут из строя из-за неправильной пробуксовки и т.д. и т.п. Во время ночных налётов кто-то пускал ракеты в сторону воинских составов на железной дороге. Немцы для поимки «ракетчиков» посылали своих наблюдателей в разные места, в том числе и в посёлок. Однажды во время бомбёжки (она шла вдалеке от нас на станции Орша – Западная) мы стояли в саду у соседей, недалеко от нашего убежища, и наблюдали за происходящим. Стояло рядом несколько человек соседей. Вдруг к отцу неожиданно подошёл немец, взял его палку – трость (отец на протезе ходил с палочкой) и начал проверять её – не ракетница ли это? Убедившись, что палка деревянная, удалился.

 Появились партизанские отряды, которые тоже вредили немцам, как могли. Немцы стали подозревать машинистов и Заслонова. Некоторым пришлось уходить в лес в партизанский отряд, который возник после возвращения Заслонова в Оршу.

Однажды к нам пришла тётя Наташа – жена дяди Шуры Сикорского – и сказала, что ей передали, что под Богушевском погиб дядя Шура, и она едет его хоронить, намекнув при этом, что всё не так, он жив. Она слух такой пустила. Когда вернулась, всем рассказывала, что нашла мужа и похоронила. А он тем временем ушёл в партизанский отряд. Без такой легенды тёте Наташе с дочкой грозила расправа. Дядя Шура воевал в партизанском отряде «Дяди Кости» (так назывался один из отрядов теперь уже партизанской бригады Заслонова). Он участвовал в прорыве блокады, которую устроили немцы, был ранен, но остался жив. После войны долгое время работал машинистом на станции Орша.

Бронислав Устинович Станулис вернулся в Оршу поздней осенью 1941 года. Он очень сильно обморозил ноги. Хотя и зарегистрировался у немцев и числился в бригаде русских машинистов у К. С. Заслонова, но поезда не водил. Он жил у своих родителей с женой (тётей Олей) и сыном Аликом в Заднепровье. Этот жилой посёлок на левобережье Днепра уцелел от пожара. Вскоре этот гостеприимный дом Станулисов временно приютит меня, спасая от непрекращающихся бомбёжек станции Орша.

 

См. продолжение >>>


Поделиться в социальных сетях:
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Яндекс
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Мой Мир


При использовании опубликованных здесь материалов с пометкой «предоставлено автором/редакцией» и «специально для "Отваги"», гиперссылка на сайт www.otvaga2004.ru обязательна!


Первый сайт «Отвага» был создан в 2002 году по адресу otvaga.narod.ru, затем через два года он был перенесен на otvaga2004.narod.ru и проработал в этом виде в течение 8 лет. Сейчас, спустя 10 лет с момента основания, сайт переехал с бесплатного хостинга на новый адрес otvaga2004.ru